Артем Гармаш

На станции Гребенка стало наконец в вагоне просторнее. Кроме местных жителей, гребенчан, высадились золотоношцы, прилучане, пирятинцы, у которых тут была пересадка. И только теперь Бондаренко и Савчук, простоявшие всю дорогу, от самого Киева, в тесном проходе, нашли себе места. Но прежде всего, конечно, позаботились о Гаевом. Его, больного, еще раньше удалось устроить в конце вагона, на третьей полке. И теперь Савчук пошел, чтобы перевести его сюда.

— Спит, — сказал он, вернувшись через минуту.

— Ну и хорошо. И не нужно будить, — ответил Бондаренко, пожилой мужчина в сибирской ушанке и в одном легоньком пиджаке. Потом он поднял голову и обратился к солдату, лежавшему на верхней полке: — Так вы, товарищ, не беспокойтесь. Пока что не надо. Спасибо!

— Не за что, — добродушно улыбнувшись, ответил солдат. Затем, свесив ноги, он упруго, плавно спустился вниз. Молодой, стройный, широкоплечий. — Залезай кто-нибудь! Мне уже недалеко.

— Федор Иванович! — обрадовался Савчук.

— Ложись, ложись, — ответил тот. — Я потом, может, после Полтавы.

Сказав это, он отвернулся и некоторое время вглядывался сквозь морозный узор на окне в тусклую, затуманенную метелью ночную степь. Потом откинулся всем корпусом в угол и затих с решительным намерением если не заснуть, то по крайней мере подремать.

Но сон не брал.

События, происшедшие в Киеве, будоражили, не выходили из головы. И прежде всего — неудача с Всеукраинским съездом Советов. Припоминая теперь, с каким настроением и надеждами они неделю назад выезжали из Славгорода в Киев, Федор Иванович понимал, что, собственно, и тогда уже никто из них не обманывался насчет трудностей, связанных с проведением съезда. Именно в день отъезда телеграф принес из Киева известие о разоружении и высылке за пределы Украины, по приказу генерального секретариата Центральной рады, всех революционно настроенных воинских частей киевского гарнизона. Это известие прямо-таки ошеломило. Специально по этому поводу за несколько часов до отхода поезда было созвано заседание партийного комитета, на котором возник вопрос о целесообразности поездки теперь делегатов-большевиков на этот съезд. Вместо того чтобы посылать трех членов организации «куда-то черту в зубы» (ведь видно, к чему готовятся), не целесообразнее ли немедленно привести в боевую готовность все наличные силы — запасной саперный батальон и красногвардейские отряды — и так же внезапно, как те в Киеве, ночью обезоружить «вольное казачество» и учебную команду 1-го Украинского запасного полка?

Завязались горячие споры. Некоторые, с легкой руки Поповича, вообще считали это предложение «детским лепетом». Но Гаевой (а его поддержало большинство, в том числе и Федор Иванович) мыслил иначе. Конечно, о выступлении «этой же ночью» нечего было и думать: без серьезной подготовки, без достаточного количества оружия выступать было нельзя. А ехать в Киев делегатам — обязательно. Но одновременно необходимо готовиться и к неизбежной вооруженной борьбе с радой.

Тут же, на заседании, выделили боевой штаб и постановили немедленно послать товарищей в Харьков за оружием.

Прямо с заседания делегаты отправились на вокзал. А спустя ночь были уже в Киеве.

С первого же взгляда Киев поразил их своей суетой. По улицам под звуки оркестров дефилировали войска с желто-голубыми знаменами. И над зданием Педагогического музея, где помещалась Центральная рада, ветер трепал желто-голубое полотнище. На тротуарах среди нарядной публики бросалось в глаза множество офицерни, военных, полувоенных — в студенческих или гимназических пальто, но обязательно в казацких, с зеленым или красным верхом, шапках. И даже попадались (это славгородцы видели впервые) совсем в опереточном наряде, будто только что взятом из реквизита какой-нибудь труппы.