Архаика

Алексей Пурин

АРХАИКА (1974 – 1982)

* * *

– Живу я, а Ты незаметен

за блеском сентябрьского дня.

Но столько теней и отметин

Твой свет положил на меня,

что верю: я – Твой отпечаток,

и ангел Твой рядом со мной

идет, не снимая перчаток,

сквозь город и дождь проливной.

– В осеннем саду изваянья

смущают немой белизной:

сияет – и меркнет в зиянье

ознобом пронизанный зной.

Смотри, Проявитель: чернее

душа моя день ото дня.

И, может быть, тот, рядом с нею

идущий, Тебе не родня.

          1976, 1996

* * *

Недаром над финским гранитом

и синими льдами – точь-в-точь

как пламень над пуншем разлитым –

горит скандинавская ночь.

И с мудрым орлиным задором

недаром построен Петром

пленительный город – в котором

гремел императорский гром,

где вьюги косматой вселенной

свистели в рессорах карет...

Легко ли Европе надменной

приставить к виску пистолет?

И окриком, как на поверке,

родную спалив старину,

легко ли построить на Стрелке

Россию в шеренгу одну?

          август 1974, 1980

* * *

Он, как стакан граненый

с водою налитой –

гнилой, темно-зеленой

и тускло-золотой,

стоит у самых окон,

и дует в левый бок

ему сквозной Европы

лукавый холодок.

И сам он – европейский,

приморский, слюдяной,

с простуженной летейской

легчайшею волной.

          февраль 1975

* * *

Грузинский храм. Лишь битый камень тут

да ласточкам кочующим приют.

Ни золота, ни бронзы, ни парчи –

лишь чистые отвесные лучи.

Осыпалась настенная глазурь...

Но, друг, очей застенчивых не хмурь:

все украшенья – веришь? – мишура...

Почти что палестинская жара.

Почти что иорданская вода.

Почти что иудейская звезда.

И человек – мучительно знаком –

идет по синей глине босиком.

          май 1974

* * *

Грузинский храм, и битый камень,

и неба виноградный пламень,

и кучевые облака,

и пика льдистая булавка...

Какая пестрая заставка

для путевого дневника!

Так некогда стихи писали.

Но мы родиться опоздали

для этой детской простоты.

И в результате опозданья

способны лишь на описанья

жары, вагонной маеты.

О, этот с женщиной попутной

нелепый, глупый, скучный, смутный,

невыносимый разговор!

Не лучше ль та игра в молчанку –

гусар, влюбившийся в турчанку,

без языка, и темный взор?..

Стекло царапая погоном,

проносит пиво по вагонам

осточертевший проводник.

В купейном жмутся к стенкам дети.

В плацкартном – словно в лазарете:

еда, белье, и храп, и крик.

Ах, сколько можно мыться, бриться,

курить? На месте не сидится.

В окне – один и тот же вид.

Одну и ту же вертят гору.

Во тьме бегут по коридору...

И опровергнут Гераклит.

          май 1980, 1981

Посылка

А.С.Кушнеру

Стихи – секрет Полишинеля!..

Когда на воздух из тоннеля

наш поезд вырвался, синел

морской простор, разбужен ветром, –

с каким-то батюшковским метром

валов, вернее – зеленел...

Строка распахивает дали.

И, если б нам не рассказали,

что ложки чайные бренчат

в стаканах, и не объяснили –

о чем, мы так бы всё и жили

впотьмах, как двести лет назад.

Пространства выпуклого глобус

течет в окне. Чудесен логос,

соединяющий века!

И без отзыва и повтора

не выйдет, к счастью, разговора –

с Той, чья походка так легка.

          май 1980

* * *

Здесь только скудость глины сиротливой

да одиноких жидких позолот

отображения и переливы

в отвесной грани выщербленных вод.

Здесь дремлет детство мира. От скалы

неотличимы храмов птичьи крылья,

и древние, библейские орлы

развешаны над пашней изобилья.

Остановись, дыханье затая!

Как эта сладость страшная близка мне –

кирпичных птиц горячая семья,

скрипичный ключ лозы на бедном камне.

И всё светлее склоны гор, пока

ночной дурман стоит над млечным садом,

где не устала смуглая рука

играть слепым и вечным виноградом.

          декабрь 1974

* * *

Пусты постель и чаша,

но это не беда,

пока стоит на страже

студеная вода,

пока светло с тобою

и слову и письму,

и со своей судьбою

ты одинок в дому,

пока сильна, как камень,

пустого неба клеть,

пока кленовый пламень

не перестал алеть.

          август 1974

ЕКАТЕРИНИНСКИЙ КАНАЛ

1

Стоит в золотой холодине до пят

      разреженный воздух,

и в царственно-тусклую воду летят

      кленовые звезды.

И город, который до боли любим,

      над старым каналом,

как пешкой, играет сознаньем твоим...

      Но все тебе мало!

Ты хочешь совсем, словно сад, изойти

      немым листопадом

безадресных слов – и иного пути

      к сиянью не надо.

2

Я понял роль свою. Но знаю,

что ничего не расскажу:

я книгу у окна читаю

и в стекла тонкие гляжу.

А там, светла до дна канала,

стоит зеленая вода,

ни с чем не схожая нимало,

как пастернак и резеда.

Поверь, нет ничего дороже

для уходящих за предел

ее, почти душевной, дрожи

и ряби – в отраженьях тел.

          ноябрь, декабрь 1974

ШИПОВНИК

Не из персидского зноя,

не из корейской прохлады

это, как влага – сквозное,

детище нищего сада.

Гиперборейская роза –

нет тебя краше и слаще! –

чистой тургеневской прозой

за поворотом светящая.

Ты не из литературы,

а из святого наследства –

дремлющей клавиатуры

полузабытого детства.

          декабрь 1974

КИТАЙСКАЯ ПРОЗА

1

Строки танской прозы

хладны и легки:

сочетанье розы,

кисти и руки;

сочетанье гнева,

славы и листвы;

сочетанье с девой

в зарослях травы.

Ветреная жалость,

ледяная лесть,

смертная усталость

в этих сказках есть –

вечной жизни... или

вечной смены лиц:

обнимались, пили,

превратились в птиц?

Ничего иного,

просто мой черед

целовать пунцовый

приоткрытый рот.

2