Арарат

Не счесть, наверное, мнений относительно того, что такое импровизация. Смею утверждать, что данное предисловие – не что иное, как импровизация. Да и каким еще может быть предисловие к серии импровизационных романов?!

Д. М. Томас, уже известный читателю по роману «Белый отель», написал вслед за ним романы «Арарат» (1983), «Ласточка» (1984), «Сфинкс» (1985), «Встреча в верхах» («Саммит») (1987) и «Ложе лжи» (1990). Все эти романы, названные автором «импровизационными», посвящены Пушкину, а сама серия получила название «Квинтет русских ночей».

Причем далеко не сразу эта серия стала квинтетом. Из авторских предисловий к «Сфинксу» и «Встрече в верхах» явствует, что поначалу Томас задумывал остановиться на квартете. Но, как сам же он признает в предисловии к пятому роману, ему «пришлось осознать, что не автор решает, когда произведение должно быть завершено, – это решает само произведение».

Никто не знает, с чего все началось, как возник замысел того, что стало «Квинтетом». Можно только предлагать варианты. Я выдвигаю такой: переводчик Пушкина, Томас, очарованный отрывком «Египетские ночи», не смог остановиться просто на создании его англоязычной версии. Его томила загадка: а что же дальше? Как сложится судьба Чарского, итальянца-импровизатора, всех тех, кого им довелось видеть на представлении?

И он пишет продолжение, причем в двух вариантах! Поразительно, но между пушкинским отрывком (главы 1–3) и томасовским продолжением (все остальные главы) я не увидел ни швов, ни стыков! Интересно, заметны ли они будут в русском переложении? Ведь мне, в отличие от Томаса, пришлось стыковаться не со своим переводом, а с оригиналом…

Но это так, к слову. Продолжу: даже завершение пушкинского отрывка не удовлетворило Томаса; его, как видно, захватила сама идея импровизаторства. На этой-то почве и вырос «Арарат». Арарат, как известно, ассоциируется с ковчегом. Так вот, серия Томаса и сделалась ковчегом для многих и многих пар «чистых» и «нечистых».

Каждый художник, по сути, строит ковчег, но каждый строит его по-своему. Напрашивается такая дихотомия: одни берут на свой ковчег только «чистых», отталкивая всех остальных багром, другие, как Ной, – и «чистых», и «нечистых».

Мне всегда казалось, что задача искусства – не разведение высокого и низкого с обязательным при этом морализаторством. Это слишком просто и очевидно. Попытаться свести все воедино – вот задача, достойная художника. «Розу белую с черной жабой // Я хотел на земле повенчать», – сознавался поэт.

(Вспоминается: 1987 год, всклокоченно-бородатый экскурсовод из Русского музея, объясняющий группе посетителей, что такое «Сретенье», обращающий внимание публики на то, как любовно выписаны фигуры на иконе, и в то же время гневно обрушивающийся на Лео Таксиля. Дородные дамы провинциального вида сочувственно кивают, и тут он натыкается на мой усмешливый взгляд. Боюсь, он не понял смысла моего отпора: я уже тогда думал, что все сущее надо воспринимать целиком, не исключать из поля зрения ни Феофана Грека, ни Рублева, ни Таксиля, ни этого всклокоченного и изможденного экскурсовода – никого и ничего…)

Преимущество такой задачи в том, что она невыполнима. Как тут не вспомнить знаменитое: «Бессмыслица – искать решение, если оно и так есть. Речь идет о том, как поступать с задачей, которая решения не имеет».

Теряю ли я нить своей импровизации? Мне кажется, нет; все, что сказано выше, сказано для того, чтобы заявить: Д. М. Томас в «Квинтете русских ночей» (как и в «Белом отеле», впрочем) ставит перед собой неразрешимую, но в силу этого самую благородную задачу – соединить несоединимое. Взять на ковчег – все.

При этом Томас очень часто ставит зеркало к зеркалу. И это отнюдь не забава, а весьма плодотворный художественный метод. (Я заметил однажды в поезде, в вечернем купе:

Художественный метод «отражения в отражении» берется непосредственно из жизни.) Томаса интересует тот «таинственный путь, проходя по которому одни слова, образы, сны или истории порождают иные, связанные с исходными, но самостоятельные». Но у него перекликаются, отражаясь друг в друге, и персонажи, благодаря чему романы «Квинтета» обретают удивительную стереоскопичность.