Аншлаг

К вечеру делалось очень холодно. В десятом часу даже в центре города было безлюдно. Прекрасная площадь на развилке больших магистралей — Крещатик, спуск с Печерска и Владимирский спуск к Подолу — сейчас лежала в оцепенении. Тишина, ветерок, мороз. Одинокий красный глазок, пользуясь сонным безразличием площади, описал круг с завышенной скоростью и покинул ее, затем пешеход, пользуясь тем же, пренебрег подземным переходом и пересек ее сверху. Ночь обещала быть долгой.

И вдруг посыпался снег! Но откуда-то вырвался сильный ветер. И снег перестал идти. Он присыпал большую клумбу в центре площади, частично застряв между комьями. Улегся у подножий деревьев. Ветер менял направление, то врываясь в Крещатик, то уносясь к Днепру за парком, откуда он, собственно, и примчался и где сейчас, вероятно, было весьма невесело. Но вскоре и он унялся.

И все? И больше никаких событий? Тишина, ветерок, мороз.

Нет, в уголочке площади, уже на выходе, уже у спуска к Подолу, приютилось светлое здание, маленькое, старомодное, в два этажа, похожее издали на симпатичный купеческий особняк. Через десять, пятнадцать минут в этом здании откроются двери…

Впрочем, почему же так? Совсем не маленькое. Оно просто поставлено так, оно вышло на площадь торцом. Так необычно. Но вроде бы очень давно, в средневековом городе именно это было вполне обычно, тогда, говорят, брали налог за количество окон, удостоенных чести смотреть на улицу, и все, изощряясь, старались платить, конечно, как можно меньше.

Кажется, что торцовый фасад освещен неверным, будто бы лунным светом. По бокам здания башенки. Рядом с крыльцом и над ним несколько великолепных арочных окон… Мы не будем больше томить, да, верно, в этом здании — филармония.

Постепенно холод набирает силу. И что-то незримое — ночь? зима? — спускается ниже, ниже. И сонное оцепенение площади, домов, улиц так глубоко, что, кажется, дело идет к длинной полярной ночи.

А между тем здесь, в укрытии, за надежными стенами, что там? Бушуют аплодисменты? Или грохочет оркестр? Быстро сюда, к афишам, сколько их тут; так что там у них, вот, четырнадцатое декабря. Так вот что у них: Ференц Лист. Концерт из симфонических произведений Ференца Листа.

Прекрасно.

А в данный момент? Во втором отделении — что? Концерт для фортепиано с оркестром. О, значит, в данный момент там сидит на сцене пианист в черном фраке перед черным роялем, и, поскольку, судя по времени, уже назревает финал, он, соревнуясь с оркестром, извлекает из инструмента самые мощные звуки, оркестр же…

Нет. Это уже было. Это было, вероятно, тогда, когда посыпался снег. Потому что сейчас открылись дубовые двери и вышли люди в зимних пальто, и стали спускаться вниз по ступенькам. Видимо, многие здесь повстречали знакомых. Теперь они, стоя перед домом, прощались, о чем-то уславливались и образовали постепенно толпу, а из дверей выходили всё новые, новые, все в темном, по-зимнему. Говор негромкий. Вот потянулись они вдоль площади и через площадь, и от лиц их, светясь, уплывал в сторону светлый парок. За углом стояли два служебных автобуса, но им предстояло явно здесь ночевать, такси с заведенным мотором, ему предстояло отвезти пианиста, он был гостем, и несколько частных машин, принадлежащих, как видно, кому-то из музыкантов.

Две девичьи фигурки одиноко побрели по Крещатику и, дойдя до троллейбусной остановки, как-то не сразу, нехотя остановились.

Это были Вита Карпухина и Валерия Демич.

Они долго молчали. Кто-то еще стоял поодаль так же, как и они, в ожидании. Обе молчали, ежились. Одна задумчиво осматривала город, другая носком ботинка водила по пятну на асфальте. Наконец, одна из них произнесла:

— Как ты думаешь, сколько ему лет?

Другая пожала плечами: «Понятия не имею».

Из чего только сотканы девочки? Из чего только сотканы мальчики? — как-то так говорится в одной замечательной детской английской песенке. Там — из лягушек, булавок, конфет, улиток… Из чего только сотканы люди? Как хотелось бы нам знать! Но в том-то и дело, что даже целой жизни не хватит на то, чтобы рассказать, из чего соткан один человек. Рассказ получился бы даже длиннее самой жизни того человека, потому что мы живем быстрее, чем рассказываем.

Из чего была соткана Валерия Демич? На этот вопрос нелегко ответить еще и потому, что ей было шестнадцать, а как раз на шестнадцатом в рост пошло воображение, и потому в настоящий момент этот человек представлял собой совокупность идей и желаний, совершенно — в пределах единого целого — непредставимых.

Вероятно, поэтому Демич чаще всего бывала хмурой.