Ансаровы огни

«Ансаровы огни» — последняя книга сказов Серафимы Константиновны Власовой. В сборник вошли кроме трех уже известных и полюбившихся читателю сказов новые, написанные в самые последние дни ее жизни.

Слово — великий дар художника. Оно — как граненный самоцвет в его руках. Сколько граней — столько лучистых сверканий, переливов красок. Найти их дано умельцу-гранильщику, чувствующему душу самоцвета, как живую. Таким умельцем-гранильщиком и была Серафима Константиновна.

Писательница знала волшебство слова, она училась ему у народа, внимательно вслушиваясь в разговорную, неторопливую речь уральцев.

Тот, кто читает книги Серафимы Власовой, прежде всего воспринимает красоту ее слова, мелодию фразы, а потом в кружевном словесном плетении видит чудесный рисунок.

Читаешь «Ансаровы огни» и будто входишь в мир кудесницы слова, дышишь ароматами лесов и пахучих трав уральских гор и степей, слышишь журчание родников, прибой озерной волны.

Кто предугадал животворные истоки таланта Серафимы Власовой, взявшейся за перо после долгих лет учительского труда и партийной работы, когда человек выходит уже на заслуженный отдых?

Это тоже врожденный талант — быть провидцем. И мне хочется поведать, как Серафима Константиновна стала писательницей, рассказать, кто и когда угадал в ней талант в трудную пору ее жизни, помог найти истинное призвание.

…Серафима Константиновна сидела на березовом пеньке у озера Смолино. Лица не было видно. Лишь мелко вздрагивающие плечи выдавали ее душевное состояние.

Фадеев проходил мимо. Он понял, как горько на душе у этой, одиноко сидящей и плачущей женщины.

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь вам? — тихо проговорил он, останавливаясь сзади нее.

— Едва ли! — расслышал он, но все же присел на соседний пенек. Хотелось заглянуть в лицо, прочитать на нем то, что было на душе незнакомой женщины. Как лучше сделать, чтобы не оттолкнуть, а расположить ее к себе?

Они сидели молча, смотрели на дальний берег, едва различимый в синеватой мгле наступающего вечера. Вокруг было тихо. Пахло сыростью камышей, солоноватой водой и чуть уловимым дымком каменного угля, доносимого из-за озера темноватым облачком, нависшим над городом.

Изредка, нарушая тишину, всплескивала рыбешка, и разбегающиеся круги не сразу замирали на гладкой и отсвечивающей поверхности воды.

— Наверное, глубокое? — спросил Фадеев.

— Кто знает? — все еще отрешенно, голосом, полным горечи, ответила Серафима Константиновна.

И тогда Фадеев сказал: