Ангелочек

* * *

На первых фотографиях она предстает существом без лица, с одними глазами, окаймленными самодельными оборками. Затем она же, но по прошествии времени, у новогодней елки. Сельский фотограф увековечил малышку, позирующую, заложив руки за спину, выпятив округлый животик в малой ей уже кофте, измятой юбке, шароварах с пузырями на коленках и зашнурованных черными шнурками белых ботиночках с облупленными носами. Далее — групповой снимок мальчишек и девчонок в “испанках”. Детвора выстроилась на фоне моря, такого светлого, что оно кажется пустым местом. И она, наша малышка, крайняя слева во втором ряду — “испанка” сдвинута на затылок, и отчетливо виден этот узкий и выпуклый, как у козочки, лобик…

* * *

Забравшись в сад артиллериста последней всемирной войны деда Тараса, малышка при сигнале тревоги замешкалась, и в то время как остальная ребятня с визгом прыгала через заборы, оказалась нос к носу с хозяином, неожиданно выступившим из-за ствола засохшей алычи.

Шагнув примотанной ремнем к бедру деревяшкой, знаменитый воин погрузил ее в букс между босых стопочек обомлевшей воровки. Нагнувшись, притянул ее к себе. Малышка ощутила запах, исходивший от страшного деда, — земли, табака, вина. Услышала удары его сердца. В следующую секунду ее отпустили, пробормотав с усмешкой:

— Хороша выйдет сучка…

Рассыпав украденные жерделы, малышка метнулась к забору. Перелезая через него, сделала неловкое движение и с размаху оседлала заостренную плаху.

С той поры на исподе ляжечки остался шрам — в память о посещении сада.

* * *

Село, где жила малышка, было как все южные села. Зимой стояла гигантская грязь, которую жители месили литой резиной сапог. Весной неистово цвели сады. Томились души. Щелкали соловьи. Наезжали со всей страны ветераны праздновать годовщину Победы.

Они топили в цветах могилу в центре парка. Там лежали сотни русских, эстонцев, украинцев, белорусов, казахов, литовцев, узбеков, латышей, убитых при освобождении села.

Летом — сушь, смягченная горячей тенью садов да прикрытыми ставнями, сквозь которые сверкает разъяренное солнце.

По осени во дворах горы арбузов. Разложенные на брезентах вялящиеся яблоки, груши, абрикосы, вишни, сливы. Снуют трактора с прицепами, наполненными виноградом, истекающим в прах темною кровью. А по дворам ходит известный резатель еврей Яков, пускает в дело остро заточенный штык. И, нацеживая в большую кружку хлещущий из свиньи сок, осушает кружку до дна.

Осенью рубили гусей и играли свадьбы — бывало, всю ночь, заглушая согласное пенье сверчков, наяривали в разных концах села скрипки, гармони, бубны, пищики, ревы…

Взбудораженная музыкой первородного оркестра, малышка приближалась к месту той или иной свадьбы. И вот вся, словно облитая молоком, невеста. Отчего то и дело сыплются розы из ее букета? Зачем волочится в пыли шлейф драгоценного платья? Почему лицо бедняжки испуганно, а на глазах слезы? Что собираются сделать эти собравшиеся вокруг, громко хохочущие, кричащие, поющие люди?!

Потрясенная блеском свадебного разгула, малышка долго не могла заснуть, воображая себя в кипенно-белом длиннейшем платье. И будто бы это не соседская Танька-закройщица выходила из разукрашенной лентами “Победы”, а она. И не Таньке, а ей, ей одной так гадко улыбался прилизанный, расфранченный, спотыкающийся от волнения жених…

* * *

Подруги, приходившие к ее старшей сестре, вполне созревшие, пахнущие потом и сладчайшими духами, шептались, показывая друг другу фотки и письма служащих в армии возлюбленных. Иногда их взоры обращались к малышке, возившейся с куклами в уголке, в своем детстве, и ее чутких ушей касалось:

— Красивая у тебя сестренка… Много женихов будет!

В пятом классе преподавательница пения Маргарита Петровна, консерваторка, несостоявшееся сопрано, заглядевшись на сидящую за партой всю залитую весенним светом малышку, вдруг отбросила свою всегдашнюю чопорность, всплеснула руками и, молодо, звонко рассмеявшись, воскликнула:

— Вы только посмотрите на нее! — и повторила: — Вы только посмотрите!..

Всегда чистенькая, опрятная, малышка и в страшную распутицу ухитрялась добираться до школы в светлых туфлях.

Училась она неважно. Вероятно, сказывалось внутреннее напряжение, следствие боязни не соответствовать тому образу первой красавицы, который, согласуясь с романтическими книжками, французскими фильмами, увиденными в клубе, и некоторыми попавшими ей в руки так называемыми журналами мод, малышка нарисовала в воображении. Бывало, вызванная к доске отвечать, она начинала фразу и забывала, что хотела сказать. Кое-кто считал ее глупой.