Аллергия

С непривычки долго думать у него разболелось в висках.

Раньше как славно было – жизнь себе текла, и думать нечего. Жизнь текла под парусами удачи.

Ну, хорошо, соберемся подумать: в чем дело.

Разве молодость была не права?

Потрем виски, так, полегчало. Ведь первая половина как хороша была, ни на что несмотря? Крепко, славно жилось.

– Ты редиску с сыром будешь есть, а то я выбрасываю? – жена брезгливо-осторожно держала пакет с бутербродом.

– Зачем выбрасывать, отложи в сторону, я потом, он же тебе писать не мешает?

– «Потом» тебя мамочка сытить будет, а я в хлеву сидеть не хочу, «потом» у него! Все у него «потом» – допотомкался, Щелкунчик! – Дернула книзу окно, ветер рванулся в купе, Дима вздрогнул. – Ну, будешь доедать свое или выбрасываю?

– Ну, погоди, зачем бросаться едой-то, я посижу, пока не хочу, после съем.

– Я в хлеву ехать не собираюсь, – и швырнула вон пакет. Окно въехало вверх, ветер кончился, Лера продолжает что-то писать, а у него опять виски схватило.

…Нет, это разве свара, это остатки прежней роскоши. Раньше бы она его за этот пакет и за его несъедение вывернула бы до потрохов. Раньше… И он бы, дурачок, логику ей свою бы доказывал: что есть не хочет, что никому пакет не помешает, пока дождется его аппетита, что хлеб бросать – грех, что лучше бы она, Лера, о своих репортажах заботилась, чем в купе такую немыслимую чистоту заводить. Раньше… Она б его с его логикой ногами вперед – и марш в окно, вместо бутерброда. «Вы слыхали?! (Лера всегда к публике обращалась, особенно когда ее не было.) Щелкун вонючий! (Это из самого безобидного.) У него аппетиту нету!! Учить меня тут будет – что грех, а что не грех! Это тебя, трутня плешивого, грех народным добром кормить, а воробышков и собачек голодных – самое богоугодное занятие, и вообще, шел бы ты из купе, я убираться буду…»

Потрем виски, опять полегчало. Что такое была наша молодость? Славно, крепко. Кончил школу, завалил институт, сбылась мечта – стал помощником мастера Захотина, лучшего фотографа на белом свете. Первый парус удачи. Отец в эту пору ушел от мамы, нехорошо ушел, все испортил, что было хорошего. Мама его словом худым не помянула. Дима поддержал маму, да как! И заботой, и материально. Вкалывал, учился фотоделу. Для заработков летал по детсадам, школам. Мастер Захотин одобрял практику, но требовал не слишком зарываться. Серийность, говорил, убийца таланта. Ах, как он Диму окрылил словом. Назвал талантом, и Дима ночью матери планы свои чертил, журналы листал, примеры показывал… Нет, мама, это плохое фото, это не портрет, щелкнуть каждый может. Вот видишь – монастырь, стена, холм, видишь, песок осыпается – внизу камешек от стены полетел? А внизу пацан от своих оторвался, на храм засмотрелся? Видишь, сколько этажей у одной картины: купола и стена, камешек вниз, пацан вверх, а над всеми ими – облака, ах, какой найден момент! Кажется, такого не было никогда, все на миг совпало! Вот это искусство, вот это фотография. Нет, мама, и здесь ты не права: это просто лицо хорошее, но ты бы видела, как его можно подать… знаешь, Захотин одну модель может неделями снимать – и только ради одной карточки в журнале! Помнишь, я тебе носил его работы? Рыбака с руками – вот так голову обхватил, рыба ушла – помнишь? Неделю он его обхаживал. Ага, правильно, к себе приучал: лови момент, когда простота и красота совмещаются, лови момент, когда сквозь портрет душа просвечивает…

Мама утешена, дом хоть и тряхануло, но выстояли. В Лерку влюбился – парус любви. Скоро увезла жена Диму от мамы. А как могли бы вместе жить! Не пожелала, логикой женской давила: строить свое, самим во всем разобраться – в жизни, в опыте, друг в друге, без присмотра, без опеки. Сама, мол, горюю, такую маму покидаем, но, мол, ее молодость вчера, а наша – сегодня. Мама все, что Лера внушала, с жаром Диме втемяшивала: слушай жену, она б университете, у нее отец с мамой на Камчатке, по военному делу, она своим умом себя устроила… Под парусом любви поплыл Дима прочь от родного городка в Большой город.