Александр Степанович жил…

Александр Степанович жил в деревне «Верхние Лужки» уже несколько дней. Он приехал сюда с мыслью закончить вчерне давно уже начатую диссертацию. Последнее время работа продвигалась с трудом и Блохин, — фамилия Александра Степановича была Блохин, — решил взять полагавшийся ему отпуск и, может быть в первый раз в жизни, побыть одному. Конечно, написание недостающей главы, как он считал, самой важной, отдыхом назвать нельзя, но, все же, это было много лучше, чем тащиться с семьей на опостылевший юг.

Деревня «Верхние Лужки» была выбрана Блохиным по зрелому соображению. Здесь было тихо и такой центр человеческой цивилизации, как город Рязань, находился всего в часе езды. Опять же в Рязани проживал владелец дома, старый друг Блохина с институтских времен. Впрочем, если честно сказать, то выбора у Александра Степановича просто не было.

Раньше, как вспоминали старожилы, в «Верхних Лужках» насчитывалось домов этак с полтыщи. Теперь же, сказать, что триста, — было бы много. Дома, по большей части, стояли заколоченные и оживали только летом, когда, в преддверии детских каникул, наследники недвижимой собственности вспоминали откуда они происходили родом. В то же время, как и прежде, в «Верхних Лужках» находилась усадьба средней руки совхоза и работала школа-восьмилетка, двухэтажное здание которой стояло бок о бок с церковью. Церковь, правда, сгорела еще в тридцатых, в конце пятидесятых ее начали было ремонтировать, но, видно, передумали и теперь использовали как склад. Внизу, под косогором, за заливным лугом с оставшимися с весны озерами, текла Ока. Александру Степановичу место нравилось.

Против ожидания дом оказался в полном порядке, нигде не тек и имел всего две подпорки. В распоряжение жильца были так же отданы заросший лебедой огород, покосившийся, полный дровами сарай и газовая плита о двух конфорках с большим баллоном привозного газа. Короче — живи, не хочу!

Стоял июнь. С утра лучи солнца пробивались через маленькое, заросшее паутиной окно и ровным квадратом ложились на крашеные доски пола. На соседском дворе кричал петух, мычали в отдалении коровы и пастух, нещадно щелкая кнутом, уныло брел вдоль пустой, грязной улицы. Иногда его ноги скользили, он скатывался в глубокую, пробитую грузовиками колею, отчего громко и монотонно ругался матом. Стадо спускалось под гору и улица снова затихала.

Александр Степанович открывал глаза и долго лежал, блаженно позевывая и потягиваясь под тяжелым ватным одеялом, прикидывая, а не поспать ли еще. В Москве приходилось подниматься рано, здесь же, в тишине и прохладе старого дома, Блохин позволял себе отсыпаться. Смежив веки он еще нежился в приятной и легкой дреме и милые, знакомые образы выплывали откуда-то из небытия. Все медленно, плавно шло по кругу и, незаметно растворяясь и все-таки присутствуя в каждом новом повороте сновидения, рождалось чувство покоя, согласия с собой и внутренней тишины. Кто-то звал его из далекого далека, манил и несбывшееся сладко щемило и обещало и от этого на какое-то мгновение становилось реальным, оставаясь меж тем частью сна.

Часам к одиннадцати, когда позавтракавший яичницей с салом и чисто выбритый Блохин садился за работу, с запада, из-за реки, медленно и неотвратимо налезали серые, с черным подбрюшьем облака и начинал накрапывать дождь. К полудню дождь расходился не на шутку и уже лил до глубокой ночи. Так повторялось изо дня в день, Казалось бы что остается — работай, но Блохин не мог. Что-то мешало. Хотелось просто сидеть и так вот бесцельно смотреть на бревенчатую, кое-где в трещинах стену, на икону с извечными бумажными цветами и слушать, слушать монотонную дробь дождя. Иногда он топил печь и тогда устраивался так, чтобы в приоткрытую дверцу ему виден был огонь. Поленья потрескивали и его мысли убегали далеко, далеко и он уже сам не знал о чем думает. Приходила истома. Александр Степанович валился на кровать и спал мертвецким сном, немолодой, усталый человек. Так прошло дней, наверное, десять…

И вдруг наступила жара. Она пришла в один день и уже невозможно было поверить в утомительный, скучный дождь, в блеклые краски земли и неба. Если раньше, в холод, Блохин любил коротать вечера у печки за неприхотливым, случайным чтением, то теперь, когда солнце начинало быстро катиться за реку, он приходил на высокий берег и сидел там на сваленных у забора бревнах. Перед ним, притихшая в предчувствии близкой ночи, лежала заокская даль. На фоне просветлевшего на горизонте неба, над ровными, словно подстриженными лесами, картинно замерли пышнотелые облака. Ни ветерка.