Александр Абдулов. Необыкновенное чудо

Александр Гаврилович Абдулов – актер, режиссер, придумщик, любимец миллионов. Его жизнь – безусловный повод для того, чтобы эта книга увидела свет. Книга о по-настоящему Народном артисте.

Абдулов помышлял о том, чтобы написать подробные и обстоятельные мемуары, и даже определил форму будущего текста. Это должны были быть диалоги с отцом, словно пронзающие время, оборачивающие его вспять…

Когда мы готовили к изданию эту книгу, то действовали подобно абдуловской задумке – извлекали из прошлого времени прямую речь артиста. И вот перед вами его монолог, протяженность которого – тридцать лет без малого. Все симптомы и оттенки прошедшего давно и недавнего нашего прошлого так или иначе упомянуты, прокомментированы, либо обозначены на этих страницах. Некоторые подробности и обстоятельства жизни Александра Гавриловича Абдулова мы опустили сознательно. Потому что он сам говорил о них не слишком охотно, или же по причине того, что сказанное, к примеру четверть века назад, сегодня рождает совсем иной контекст. Ибо время меняет нас чаще и основательней, чем мы меняем время…

В тексте иногда встречаются дублированные описания отдельных событий жизни актера. Они оставлены сознательно для того, чтобы внимательный читатель имел возможность в нюансах узнать об обстоятельствах жизни Александра Гавриловича.

Первая часть настоящего издания – эссе Сергея Александровича Соловьева составленное по мотивам его фильма об артисте Александре Абдулове, из цикла «Те, с которыми я», подготовленного к показу студией «С.С.С.Р.» для телеканала «Культура» в 2010 году.

Зачастую случается так, что информационные проекции жизни известных людей, имеют крайне косвенное отношение к реальности, или вовсе не слишком правдивы.

Эта книга – камень в основание подлинного мифа, о подлинно Народном артисте Александре Абдулове.

Саша Абдулов появился на артистическом горизонте Москвы, а потом и всего Советского Союза, совершенно неожиданно. Появился, как колоссальная летучая звезда, как какой-то метеорит. Все рассказывали друг другу легенды, еще не видев его. И мне рассказывали эти легенды, я их слышал: «Там в Ленкоме у Захарова появился такой артист, мама дорогая, мама дорогая, мама дорогая!» – «А в чем мама дорогая?» – «Мама дорогая в том, что он круче, чем Жерар Филип». Я спрашиваю: «А в чем крутизна-то?» – «Крутизна? Ооочень красивый, очень, очень. У нас таких артистов давным-давно не было. Красота невиданная, нетленная, невероятная. Очень прекрасен». Он правда был поразительно красив, поразительно эффектен, поразительно для тех лет – я даже скажу это смешное слово – «гламурен». Он был гламурно красив. Именно в силу этого меня лично он совершенно не интересовал, ну ни с какого боку. Равно как и Жерар Филип. Я мог со стороны посмотреть и сказать: «Да, очень Фанфан, и очень Тюльпан». Но лично мне ни этот Фанфан, ни этот Тюльпан был ни к чему. Меня как-то больше привлекал, ну скажем, Мишель Симон. Вот этот тип артистизма, когда невозможно отвести глаз – не от красоты, и не от Фанфан, и не от Тюльпан, а от уникума человеческой личности. Вот это на меня производило неизгладимое впечатление.

Кстати, опять-таки о французском кино. Шарль Азнавур у Трюффо совершенно невероятен в картине «Не стреляйте в пианиста». Вот этот тип человека и мужчины ужасно мне был интересен.

Так мы, толкаясь, в одной, не такой уж огромной и необозримой артистической среде Москвы, провели в абсолютном равнодушии по отношению друг к другу лет десять. Ну, я не считал – может, лет восемь, какая разница? Самое главное, ему были до лампочки совершенно все мои эти самые «Сто дней после детства» и «Спасатели». А мне были до фени все его фанфан-тюльпанизмы. Бог с ним, думал я.