Ахиллесова пята

Не очень сильный, но порывистый ветер неспешно гнал по осеннему парижскому небу клочки рваного серого полотна. Днем раньше над городом с утра до поздней ночи моросил мелкий противный дождь, оставивший после себя то здесь, то там блестящие блюдца лужиц, в которых смутно отражались оголившиеся редкие деревья и фрагменты помрачневших, нахохлившихся зданий, вытянувшихся одной ровной линией вдоль нечетной стороны улицы Казимира Перье. И хотя утренний прогноз довольно скептично оценил перспективы нового небесного слезотечения, было видно, как с Севера, со стороны Сен-Дени, на город медленно, но угрожающе наползал не внушающий особого оптимизма объемный черный сгусток.

Все это, однако, похоже, очень мало волновало молодого мужчину, одиноко сидящего на длинной старой скамейке, притулившейся между осыпавшимся понурым кленом и зацветшим маленьким прудом, как раз напротив дома номер 23, в массиве которого полуоткрытым ртом обозначилась невысокая арка, обрамляющая длинный проход, ведущий на параллельную улицу Мартиньяк.

Мужчина уже в течение доброй четверти часа был погружен в чтение свежего номера «Фигаро», хотя человек наблюдательный, и тем более заинтересованный, смог бы заметить, как он периодически, не меняя позы тела и наклона головы, из-под опущенных полей своей серой шляпы бросал быстрые, но внимательные взгляды то на чернеющий зев арки, то на входную дверь бистро «Пре де Бурбон», занимающего почти треть нижнего этажа соседнего дома справа и названием своим, по всей видимости, желающего напомнить о близости Бурбонского дворца, то на подходы к бистро со стороны улицы Святого Доминика. В какое-то мгновение, словно чувствуя, что эта мизансцена, затягиваясь, все больше и больше теряет свою первоначальную естественность, но по каким-то только ему самому известным причинам считая необходимым продолжить свое пребывание в данное время в данном месте, молодой человек медленно положил развернутую газету себе на колени, сморщив лицо, задумчиво посмотрел вверх, на беспросветное пятнисто-блеклое марево, и почти беззвучно, но отчетливо, нараспев, продекламировал заученные, по всей видимости, еще когда-то давно, но весьма основательно строчки: «Les sanglots... longs... des violons... de l’automne... blessent... mon c’ur... d’une langueur... monotone»[1]. Некое подобие мечтательной улыбки, едва скользнувшей по его губам, буквально тут же сменилось прежней, правда, уже гораздо хуже скрываемой сосредоточенностью, с которой он, наверное, в сороковой или уже даже в пятидесятый раз быстро и точечно отполировал своим взглядом тротуары и фасады близлежащих домов на ставшей ему внезапно так ненавистной улице Казимира Перье. Сейчас его раздражало уже буквально все: и Париж, о котором в своем детстве и юности он мечтал как о какой-то волшебной сказке; и обнаглевший взъерошенный голубь, то и дело запрыгивающий на противоположный край скамейки; и Поль Верлен, писавший такие стихи и зачем-то вдруг ставший педиком по вине сопляка Рембо[2]; и Витя Воскобойников, который первый «наколол» это место и потом, уезжая, взахлеб расписал как классный пункт наблюдения; и, главное, он сам, потому что купился на Витины песни и, как последний идиот, уже третий раз приплетался сюда в установленное время, тупо листал очередной номер «Фигаро», обтирая задницей остатки воспоминаний о краске, которой когда-то была покрыта эта уже давным-давно никому не нужная скамейка, и, медленно наливаясь злостью, ждал, когда же этот, нельзя подобрать другого слова, «раздолдон» соизволит наконец-то...