Акбузат

Это было, говорят, давным-давно. Жил-был мальчик пяти-шести лет по имени Хаубан. Отец у него помер, а мать куда-то пропала. Не мог он делать тяжелую работу и жил подаянием — ходил из дома в дом, выпрашивая милостыню.

Вот, говорят, ушел однажды он в степь: родник там показался ему большим, как озеро, кваканье лягушек напомнило звучание туя¹, а сочный дикий лук и кислый щавель были слаще любых праздничных угощений.

Шел он, шел, услышал звуки курая² и, уловив, откуда они исходят, перебрался через болото и по долине Идели³ направился туда, где паслось стадо коров.

Подошел он к пастуху Тараулу⁴, который пас стадо Иргиз-бия⁵. Пастух расспросил Хаубана обо всем, о здоровье его и жизни, и мальчик рассказал все, начиная с того дня, как умер отец и исчезла мать. Пожалел старик мальчика, вздохнул глубоко и произнес:

— И моя жизнь не сладка. А увижу таких, как ты — сердце горечью обливается.

Так сказал старик. Долго сидел он молча, а потом не спеша начал готовить охотничьи снасти.

— Пойдем-ка, сынок, вон к тому озеру, может, поймаем на петлю щуку. — Сказав так, он взял в одну руку снасти, в другую — хызму⁶, и вместе они пошли к озеру. По дороге Тараул делился своими горестями и заботами.

— Жена у бия жадная, на весь день — то даст всего одну чашку кислого молока да головку курута⁷. Разве этим будешь сыт! Вот и приходится стрелять птиц, ловить щук да на ночь закидывать переметы на сома… Если не позаботишься о себе, трудно прожить, сын мой.

Мальчик шел рядом и все на хызму поглядывал.

— Эх, олатай⁸, — не выдержал он, — была б у меня такая хызма, ячбы тоже научился стрелять птиц. И не ходил бы голодный.

Тараул ему:

— Так оно и было бы…

Асам подумал: «Неужели мальчик узнал, что эта хызма когда-то отцу ere принадлежала?»

— Дитя мое, отец твой был охотником, очень метким стрелком был. Помню, была у него хорошая хызма… где она теперь — кто знает…

— Да, была у отца хызма. Люди говорили мне: когда умер мой отец, матери не на что было приобрести холст на саван. И она променяла хызму на холст, — сказал Хаубан.

Старик Тараул вытер слезы и отвечал так:

— Не могла же она завернуть отца в старье. Ведь был он ей верным спутником, прожила она с ним долгие годы.

— Что было, то было, — произнес Хаубан. — Бедная мать не могла даже ни на седьмой, ни на сороковой день поминки по отцу справить⁹. Пошла просить у людей помощи, да и не вернулась. Так и остался я сиротой.

Шел молча старик Тараул, потом остановился и с грустью посмотрел на мальчика.

— Дитя мое, мне уже за шестьдесят. Больше не проживу столько, сколько прожил… Вот, отдаю тебе хызму! Но никому не говори, кто ее тебе дал, храни как память, такого оружия ни у кого на всем Урале больше нет!

Обрадовался Хаубан. Взял из рук старика хызму, поблагодарил его.

Поймали они в озере на петлю щуку, сварили ее, поели и прилегли под кустом отдохнуть. А когда день склонился к вечеру, попрощались и разошлись в разные стороны.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом подрастал Хаубан, исполнилось ему семнадцать лет и стал он охотиться с хызмой. Как-то шел он по берегу озера и вдруг видит: плывет по озерной глади золотая утка. Не задумываясь, приладил хызму, прицелился и подстрелил утку. Бросился в воду, поплыл к ней и Стал подводить ее к берегу. Вдруг утка заговорила человечьим языком:

С такими словами обратилась она к Хаубану. Удивился Хаубан, подплыл к берегу, где было мелко, и, не выходя из воды, глядел на утку, не зная, что сказать. А утка продолжала его умолять.

Тогда Хаубан ответил так:

Утка ему отвечала так: