Из книги 'Айне кляйне арифметика русской литературы'

Андрей Битов

Из книги "Айне кляйне арифметика русской литературы"

ТРИ ПЛЮС ОДИН

К стопятидесятилетию "Трех мушкетеров"

Заметки о духовности и современности героев русской литературы,

им отчасти навязанных, и об интеллектуализме и модернизме Дюма,

в которых ему, соответственно, отказано

С тех пор, как перестали перед каждой трапезой читать "Отче наш", изменился ли вкус хлеба?

Хлеб нельзя было резать ножом от себя, нельзя было выбрасывать, когда его случайно роняли, то это был грех и его тут же замаливали - целовали хлеб, приговаривая: "Прости, хлебушек!"

Мы перестали просить у хлеба прощения.

Сто пятьдесят лет мир читает "Трех мушкетеров" с тою же охотой, с какой отказывает его создателю в уме, глубине, точности, приравнивая его к массовой литературе.

Сто пятьдесят лет не черствеет и не плесневеет хлеб Дюма.

(Несколько лет назад переводчик отказался переводить на французский единственную строчку из всего комментария к "Пушкинскому дому": "Дюма национальный гений Франции". "Это звучит очень глупо", - оправдывался он. "Пусть это звучит как моя глупость", - настаивал я. "Но на книге все равно будет обозначено, что переводил я..." В результате он перевел: "По мнению автора, Дюма..." и т. д. Это была уже цензура.)

Пора попросить у Дюма прощения... Это будет не так глупо, хотя и по-русски.

Все не так далеко, как кажется.

В 1844 году, когда во Франции вышли "Три мушкетера", русские "тоже писали романы": Гоголь уже издал "Мертвые души", Достоевский писал "Бедные люди". Разница.

Если русские это писали, то что они читали?

Про себя, про нас или про них?..

Про нас - знаем, про них - неинтересно. Про себя.

Но какие же мушкетеры - мы, а д'Артаньян - я?

Понятно, интерес французской публики подогревался интересом к собственной истории: мы и я в одном лице. Трудно ожидать такого же интереса к предмету французской истории XVII века у русских.

Русские других "Трех мушкетеров" читали.

Про себя как не про нас.

Представляя себе несмертельный исход дуэли с д'Антесом, какого бы мы имели Пушкина?.. Хорошо бы, но многое не ясно. Одна картинка отчетлива: Пушкин в поезде, наскучив смотреть в окно, читает "Трех мушкетеров". Тогда знали французский как русский, тогда получали французские книги тут же, как они выходили. Пушкин упоминает Дюма-драматурга в своих статьях, предпочитает его Гюго. Он охотно взял бы эту книгу в дорогу вместо "Путешествия из Петербурга в Москву". Был бы это тот же 1844 год...

Удовольствие представлять себе его удовольствие.

В Париже бы они встретились. Черные дедушки их бы подружили. Пушкин рассказал бы Дюма скорее о Потоцком, чем о Лермонтове, и пригласил бы Дюма на Кавказ...

Пушкин дописал бы "Альфонс садится на коня...".

Дюма переписал бы "Капитанскую дочку" в "Дочь капитана".

Из дневника...

24 декабря 1991 (немецкий сочельник), Фельдафинг.

...Фауст и Мефистофель, Моцарт и Сальери, Обломов и Штольц... Печорин и Грушницкий, Мышкин и Рогожин... Да это же сплошь отношения человека с автором (больше чем автора и героя). Взаимоотношения с самим собою. Все романы Тургенева - попытка занять чужую позицию. Раскольников и Порфирий Петрович может, единственная попытка не разделить, а обратно слить "двойника". Достоевский про все это очень знал. Поэтому так восхищался "Дон Кихотом", где Рыцарь печального образа и Санчо Панса так противоположны, что едины. Аристократ и крестьянин составляют народную пару в одной душе. Ведь все эти двойники в одном лице - Сервантес, Гёте, Пушкин, Лермонтов, Гончаров, Достоевский - еще и третьи лица.

Может, несравненность "Гамлета" в том и состоит, что он воистину один; ему противостоит разве Офелия, но другой пол не в счет (тогда). У Фауста это уже Маргарита - действительно жертва, которую никому не жаль. Фауст живет с Мефистофелем, а с ними обоими - Гёте. И они - однополы.

Для феминисток все это, должно быть, сборище педрил.

30 ноября 1991 (в поезде Мюнхен - Цюрих).

Недописанность русского героя выражена в отношении к писательскому имени... Писательское имя дописывает персонажей и героев, возвышаясь над убогими. Дон Кихот, Гамлет, Фауст, Гулливер, Робинзон существуют уже без автора. Онегин без Пушкина не существует, а Печорин без Лермонтова. Имена великих русских писателей возвышаются над их созданиями и биографиями, как снежные пики из облачной мути. С ними легче оперировать, они поддаются оценке, а не постижению. Имена в России открывают, закрывают, насаждают... Примнут имя: Гончаров, Лесков, Клюев - а оно пробивается, как РОЗАНОВ. Имена Пушкин, Гоголь, Достоевский, Чехов почетно проносят над головой, почтительно обходят. На Есенина - посягают (оттуда и отсюда...). Имя и то не собственное, а товар. Само живет лишь имя Грибоедова да Вени Ерофеева.

24 ноября 1992 (в поезде Берлин - Гамбург).