Афганская бессонница

Не будь сегодняшнего дня, я к концу своей жизни вряд ли мог бы назвать ее полной. Хотя, конечно, неизвестно, что меня ждет дальше. Да и, не познав этого ощущения, я, скорее всего, и не знал бы, что что-то упустил, и не сожалел бы об этом. Но теперь, когда я знаю это чувство, я понимаю, как много потеряли те, кто не прожили подобных минут. Это когда ты заглядываешь в лицо собственной смерти, успеваешь понять, что она неминуема и спасти тебя может только чудо, и это чудо происходит. Разумеется, чудо происходит не для всех, кто подвергся смертельной опасности. Это ты потом тоже понимаешь, но это лишь делает ощущение полноты жизни еще более интенсивным. Вообще, приятно ощущать себя среди привилегированных.

Сегодня утром пошел уже седьмой день, как мы бессмысленно кантовались в бывшей интуристовской гостинице «Таджикистан» в городе Душанбе. Меня на этой операции звали Павел Сергеевич Литвинов, и я считался тележурналистом, отправляющимся в Афганистан, чтобы снять пару сюжетов и взять интервью у Ахмад-шаха Масуда.

Это был январь 1999 года, и некогда обширная территория, контролируемая этим легендарным командиром моджахедов, стянулась, как шагреневая кожа, к узкой полоске Панджшерского ущелья и паре северо-восточных провинций. Президент Республики Афганистан Бурхануддин Раббани уже давно удалился в свою резиденцию в неприступном Бадахшане, и Масуд, который официально был лишь министром обороны, практически исполнял обязанности главы государства. Чтобы разрешить эту двойственность, его еще называли лидером Северного альянса — альянса полевых командиров, чьи отряды состояли из таджиков, узбеков и хазарейцев. Все эти народы живут к северу от горного хребта Гиндукуш, который разрезает Афганистан пополам. А южнее Гиндукуша живут кочевники-пуштуны. В этом-то, собственно, и состоит проблема Афганистана — это две страны в одной.

Проблему эту создали два Александра — II и III, так что совершенно справедливо, что русским никак не удается от нее отделаться. Во второй половине XIX века, когда Россия присоединяла Среднюю Азию, ей, по идее, нужно было идти до Гиндукуша. Однако завоевания царей всполошили англичан, и Александр III решил остановиться на правом берегу Пянджа. Если бы он не побоялся войны с Великобританией, у которой и так в руках была Индия, то узбеки и таджики оказались бы все в одном государстве. А пуштуны — в другом, в Пуштунистане, о котором многие из них до сих пор мечтают. И тогда не было бы, в том числе, и этой войны, войны талибов-пуштунов против афганских таджиков и узбеков. Что я еще не сказал, чтобы дальше все было понятно? Талибов поддерживал Пакистан, а Северный альянс — Россия: она не хотела, чтобы фундаменталистский ислам подобрался еще ближе к ее границам.

Поэтому мы и смогли договориться о съемках. Штаб Масуда находился в городе Талукан, центре северной провинции Тахар (местные произносят Тахор). Это в часе лета вертолетом из Душанбе. Вертолета мы как раз и ждали целую неделю.

Я услышал странный, непривычный звук, и мне понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, что это такое. Это стучали мои зубы.

Люди, которым, как мне, приходилось бывать и в Сибири, и за полярным кругом, знают, что нигде ты не мерзнешь так, как зимой в жарких странах. Здесь все — и в архитектуре строений, и в меблировке, и в домашней утвари, и в одежде — рассчитано на то, чтобы спасаться от жары. Зимой, когда температура иногда падает ниже нуля, в жилых помещениях можно дать дуба. Что я и делал.

В Талукане нас поселили в гостевом доме Масуда, в самой большой и светлой комнате, по сути дела, на застекленной летней террасе. Вдоль стен там стояли широкие диваны, на которых мы и намеревались спать. К счастью, мы послушались Хусаина — местного коменданта и кастелянта, мрачного вида, еще не старого, с лицом, заросшим со всех сторон черными лоснящимися волосами. Он молча принес нам Три матраса и разложил их по сторонам небольшой черной печки, мы бы сказали, буржуйки. Печка была не чугунная, а из тонких металлических листов, скорее всего, из частей кузова легковых автомобилей. Я как-то видел в Гвинее целый ряд жестянщиков, которые из помятых в авариях крыльев «Пежо» и «Рено» делали отличные ведра. Короче, печка, растопленная перед сном настолько, что бока ее покраснели, через пару часов — а я все ворочался, пытаясь заснуть, — была совершенно комнатной температуры. То есть градусов пять в лучшем случае.