Адаптация

Виктор Олегович Пелевин в своем последнем (или уже нет?) романе высмеял старомодных читателей, привыкших, чтобы книга их «трогала там». Видимо, справедливо полагая, что у современного читателя «там» ничего нет, а следовательно, и стараться не стоит.

Что ж, по попу и приход.

А мне, знаете, всегда хотелось такой книги, как в романе Михаила Юрьевича Елизарова «Библиотекарь» – помните: «Книга памяти», «Книга силы»… Чтобы прочитал – и скрутило.

Вот это как раз она. Я плакал. Без кавычек – слезами.

Текст может вам сперва не понравиться, или наоборот, не важно. Но уж если доберетесь до конца – никогда больше не будете прежним. Ну или целую ночь не будете.

Решайте, нужно ли вам это.

Мой товарищ, которому я дал прочесть эту книгу, когда она еще и книгой-то не была, сказал: «Знаешь, похоже, это русский Уэльбек – с упором на слово „русский“.

Он хорошо знает переводную литературу.

Я бы сказал иначе: современный Достоевский, с упором на «Достоевский».

Современники не любили Федора Михалыча: хмурый, желчный, слова доброго не скажет, отвратительные манеры. Его прогнозы о русской жизни, сбывшиеся через полвека, раздражали кликушеством. Ему не верили.

А кабы верили? Что, не сбылись бы прогнозы?

Все равно живем как живем. И все равно хочется.

Лев Пирогов

Люблю посещать «Макдоналдс». Взять пару чизбургеров, а лучше филе о фиш, колу ледяную, и сидеть в уюте большого зала, позвякивая ледышками в бумажном стакане и думая о чем-то своем, постороннем. Смотреть на беззвучно работающий экран мира за окном. На москвичей с примесью модного экстрима в одежде. На болтающих за столиками приезжих симпатичных девчонок, провинциальные семьи, стариков-иностранцев и таких, как я.

В Париже совсем по-другому. Там в полупустом и неуютном зале меня сразу же обсчитала с приторной улыбкой арабка, когда я заказал стандартный набор с бигмагом, картошкой и колой. Обманула на восемь евро. В парижский Макдак входишь как в восточную и холодную страну. Продавцы все арабы, говорят между собой и лишь изредка бросают недовольные взгляды на белолицых старичков-немцев, толстых негритянок и таких, как я. Неуютно там, нервно. Словно не Франция, не Америка, а неоккупированный берег реки Иордан.

Мне скоро тридцать восемь. Через восемь месяцев, когда я, со стаканом колы в руке, буду вот так же сидеть в «Макдоналдсе» и смотреть на столики вокруг, моя мать на жарком украинском Юге почувствует тяжелый, как ртуть, прилив боли в голову. В глазах у нее потемнеет; потеряв равновесие, она сядет на сухую рассыпчатую землю, смяв перья лука своим большим телом. Нечто физическое в ее организме уже начнет истончаться. Но я не знаю об этом, как и о том, когда погаснет солнце. Сидя в «Макдоналдсе», я вспоминаю, как двадцать семь лет назад мой старший брат, поссорившись с родителями, вбежал в комнату и заорал в открытое окно, сквозь которое медленно влетал с улицы снег: «Вот посмотрите, сволочи, посмотрите! В тридцать семь я пущу себе пулю в лоб! Застрелюсь – но не буду такими, как вы, не буду!» – орал он. Снежинки нежно касались его красного от ярости лица и медленно таяли.

А сейчас мой брат идет по дорожке собственной консалтинговой фирмы, оказывающей услуги в сфере управления и антикризисного менеджмента. «Смотрите, сволочи, смотрите, – про себя усмехается он. – В тридцать семь я не пустил себе пулю в лоб. Я не застрелился – но все равно не стал таким, как вы. Ай да я, ай да молодец!»

Еду домой в метро. Взгляд, куда ни кинь, сталкивается с телами и лицами женщин, – влажных от пота, молодых, красивых, одетых в юбки, джинсы и деловые костюмы, бесстрастных, задумчивых, грустных, улыбающихся, запечатленных в душном вагоне с налетом какой-то тревоги.

В квартире – разобранная кровать и несколько чашек с остатками кофе. Ощущение, будто в этом пыльном логове обитает кто-то другой. Автоответчик не мигает. Работы сегодня нет. Выкурив треть сигареты, ложусь на диван.