Аборт

Перед смертью я очень спешил. Собственно говоря, не только перед ней. Я спешил вчера, позавчера, неделю назад, днем, ночью, но чаще всего, и это меня выводило и выворачивало особенно — по утрам. И хотя у нас дома серебристый скоростной лифт, но все равно — я спешил, сознательно давил в пол обеими ногами и напрягал бицепсы, стараясь нарушить, хоть раз, хоть на одну минуту, закон тяготения. Два G меня бы устроили. А еще больше устроили бы 4 G. Говорят, летчики выдерживают и 8, и 10. Но недолго. Для некоторых это уже последняя перегрузка в жизни. Цветные, налетающие друг на друга круги перед глазами, малиновый звон, нарастающий кровяной ураган, артериальный взрыв и уход в точку.

Но я все равно им завидовал. Ведь в этот момент скорость просто чудовищна. И ее наверняка хватает. А мне нет. Мне никогда не хватало.

Каждый божий день я выскакивал из лифта, как ошпаренный, выбегал из подъезда и мчался к машине. Один раз во дворе на меня обрушился несравнимый ни с чем удар судьбы, практически — перелом всей жизни через колено — небрежно брошенный соседский автомобиль, ленивый, грязный и никуда не торопящийся ни в этом веке, ни, может даже, в следующем. Он перегородил мне выезд. Я подбегал, внутренне холодея, на ходу перекладывая в голове чудовищные кубики Рубика, и подбежав, понял, что не успел ровно в три места совсем и, возможно, еще в два условно.

Я зло давил на чужой капот обеими руками, для верности подпрыгивая, смотрел на часы, скрипел зубами, а сосед, у которого вся жизнь была никчемна, бессмысленна и нетороплива, даже не думал выбегать немедленно или там — просто выглядывать в окно.

В конце концов, зевая и потягиваясь, он все-таки вышел, лениво и насмешливо развел руками, дескать — извини, не рассчитал, но никакого раскаяния на лице у него не было. Цейтнот был жуткий, времени на интеллигентный мордобой у меня не было, некогда было даже нахмуриться, я прыгнул в машину и укатил. Тот день, помню, едва не перечеркнул усилия всего предыдущего месяца. Два или три дня я ставил машину на платную стоянку. Но что такое стоянка? Это лишних иногда пять, иногда десять минут, а также абсолютно бессмысленное общение с охранником. У подъезда времени почти не теряешь. Чуть не опоздав в два последующих дня, я плюнул на стоянку, сходил вечером в магазин, купил бутылку самой пролетарской в мире водки и преподнес соседу с почти радостными нотками в голосе. Он долго расшаркивался и пообещал прикидывать на глаз расстояние.

Что радостно — именно этот сосед, дегенерат каких мало, больше в душу, подлец, не гадил. Но сволочей в мире от этого не убавилось. Один раз урод, которого явно родила не мать родная, а эволюция, технично (даже не сработала сигнализация) и ни за что (я его в глаза никогда не видел) проткнул мне два колеса. После этого у меня померкло в глазах, и от инсульта я спасся, только вспомнив пару то ли китайских, то ли японских дыхательных упражнений. И опять был почти изуродован до неузнаваемости весь предыдущий месяц, и опять я спешил, опаздывал и мрачно выходил из себя.

На следующий я купил видеокамеру, поставил на кухне компьютер и установил программу слежения, которая автоматически записывала, какая гнойная инфузория прикасается к моей машине.

Как было им объяснить, недоумкам, что не в колесах дело, а во времени? Опоздал — не сделал, не сделал — не успел, не выжил, не заработал, не приласкал любовницу, не попил коньяку с чиновником, не вписался, не отметился, не примелькался, не обогнал конкурента, не стал первым, а мир для вторых, твою мать, не планировался вообще. Такой вот генезис, и такое вот скотское мироздание. Не я его придумал.

Вот и в тот день после работы я сначала мчался с работы к штатной любовнице, оттуда на корпоратив за город, на нем, разумеется, ничего не пил, а только ходил с фужером шампанского, улыбался, раскланивался, не выпуская из рук сотовый, подхватывая его то одной, то другой рукой, потом шампанское выдохлось, стало тусклым из-за вечерней томной жары, и я поставил фужер куда-то в сумерки. В этот момент я понял, что не устал даже, не утомился сверх всякой меры, а просто натурально разваливаюсь на куски.

Это все обрушилось, как аварийный душ в химической лаборатории — мгновенно. Я сел на резной белоснежный стул и почувствовал, что дрожат ноги — предательски и мелко. Сердце билось так студенисто, что из этой жизни уже ничего не хотелось, кроме как упасть и раствориться в пространстве. Но нельзя. Завтра ведь тоже день и к нему тоже надо от души и методично подготовиться.

— Простите! — услышал я голос сбоку и с трудом повернулся, — не могли бы вы пересесть, мы организуем столик.

Молодой официант или кто он там, подошел ко мне и мягко, но настойчиво, надоедал.

— Какой столик? — машинально спросил я не своим, смертельно уставшим голосом.

— Вы же сами просили накрыть отдельный стол после торжественной части для приватного разговора! — вежливо сказал парень. Одет он был, как и вся обслуга, во что-то бело-блестящее, но не отвлекающее.