56-я ОДШБ уходит в горы. Боевой формуляр в/ч 44585

Оформление художника Е. Ю. Шурлаповой

Бикбаев Равиль Нагимович.

До призыва в Вооруженные силы и после окончания средней школы работал слесарем на заводе, матросом-мотористом на танкере. Призван в 1980 г. Гайджунай, Литовская СССР (301 учебный парашютно-десантный полк май – октябрь 1980 г.). Афганистан (56-я Отдельная десантно-штурмовая бригада, ноябрь 1980 – май 1982 г.). Звание: младший сержант; награды: медаль «За боевые заслуги».

В настоящее время живет в городе Астрахани. Юрист. Член Союза Писателей РФ.

Солдатам и офицерам 56-й гвардейской отдельной десантно-штурмовой бригады и в их числе моим товарищам – бойцам и командирам первого парашютно-десантного батальона посвящаю

Сразу хочу оговориться: хотя приведенные здесь данные об операциях взяты из документа, но это не документальная повесть. Это художественное произведение со всеми недостатками и достоинствами этого жанра. Повесть написана от первого лица, но, хотя автор и служил в 1-й ПДР 301-го ПДП и 2-й ПДР 56-й ОДШБ, это не означает, что автор и литературный образ – это одно и то же лицо.

Если эту повесть прочитают ребята, которые служили вместе со мной, то, безусловно, они легко узнают всех героев этой книги. Многие из них живы и здоровы по сей день, и поэтому я меняю их имена, фамилии, звания.

И еще… это была война, и мы все на ней были далеко не ангелами и совсем не образцовыми героями. Осталось только добавить, что эта повесть не исповедь и мне не нужно отпущение грехов.

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585[1]

– А-а-а-а, ма… ма… мамочка, как больно… – истошным воплем заходится Семка Давыдов.

Мукой искривилось круглое, мокрое от пота лицо, перебита артерия на ноге, хлещет из раны кровь и черными мокрыми пятнами расползается по заплатанным выцветшим штанам.

Не зови маму, солдат, не поможет она тебе, там, далеко, дома, молится она за тебя. Нет тут твоей мамы, а есть мы, твои товарищи, и, наложив жгут чуть выше раны, колет тебе лежащий рядом санинструктор очередной тюбик промедола[2], но не снимает он боль в раздробленной разрывной пулей дрожащей ноге, и ты, плача, кричишь:

– Мама! Мамочка… помоги…

Афганистан. Горный массив под Файзабадом, третий день боевой операции, время где-то около полудня. Нашу выдвигающуюся впереди батальона роту зажали в горах. Солнце жжет яро, жара невыносимая, теней почти нет. Мы на горной тропе как на ладони, бей не хочу. Пятеро у нас раненых, двое тяжелых. Отстреливаемся, да что толку, бьют по нам «духи» с господствующей высоты из пулеметов, укрыться почти негде, еще пару часов – и все, не будет больше нашей роты, все тут поляжем.

Не переставая, надсадно воет Семка, командир расчета АГС-17 «Пламя»[3], и все трясется и трясется у него разбитая на мелкие косточки нога, чуть дальше от него хрипит истекающий едким, вонючим потом раненный в грудь Мишка Старков и просит:

– Воды, дайте воды!

Нет у нас воды. Давно уж выпили. Пустые фляжки. И тихонько уговаривает Леха лежащего за камнем раненого:

– Нельзя тебе, Миша, воды, потерпи.

– Да пошел ты на х..! – матом орет весь посеревший от потери крови Мишка и задыхается от крика, кровь пузырями изо рта пошла.

Я от них в трех метрах лежу, вжался в землю, за камни голову прячу. Весело, тоненько посвистывают пульки. Слушая их посвист, машинально отмечаю: не моя, не моя. Год я уже служу в Афгане, вот и знаю, что свою пулю не услышишь. Раз посвистывает, значит, не моя. А чья?

– Твою мать! – слышу полное злобы и боли матерное ругательство. Оглядываюсь: ранен Сережка Ольжин.

– Куда тебя?

– В ногу, – хрипит Серега, и тут же: – Ты ко мне не лезь, сам перевяжу. – Сморщившись, советует: – Меняй позицию, пристрелялись к нам.